Обсуждение:Узбекский язык
Encyclopedia of Arabic Language and Linguistics
Узбекский (Ozbek, Özbek) — тюркский язык, на котором говорят около 23 миллионов человек, большинство из которых проживают в Узбекистане, а остальные распространены в соседних странах, самые большие группы находятся в Афганистане и Таджикистане. Арабское влияние на современный узбекский язык ограничивается заимствованиями; совершенно разные структуры арабского и узбекского языков, похоже, предотвратили любое стойкое грамматическое влияние. Лексическое влияние широко распространено, особенно в области абстрактных понятий, что подтверждается следующим предложением: Insåniyatniñ madaniyat taraqqiyåt tarixida ozbek millati ajåyib tuhfalar qošgan «В истории культурного развития человечества узбекский народ внес удивительный вклад». Помимо этнонима и последнего глагола, только окончания имеют тюркское происхождение (аборигенные элементы выделены жирным шрифтом). Большинство арабских заимствований на узбекском языке, кажется, вошли через персидский, а также литературный чагатайский и другие письменные языки. Это неудивительно, учитывая тот факт, что многие носители узбекского языка говорят на двух языках в персидском (таджикском и дари). Заимствование непосредственно у арабов из Центральной Азии не может быть продемонстрировано.
С лингвистической точки зрения узбекский язык постепенно развился от чагатая, который был написан арабским шрифтом и не изменил сознательно его арабские заимствования. В начале советского периода арабская нотация на узбекском языке была оставлена в пользу латинской орфографии, которая в свою очередь была заменена кириллицей в 1940 году. После распада Советского Союза было решено, что новый латинский алфавит будет введен. Последний, который постоянно заменяет кириллицу, хотя он все ещё широко используется, является в основном транслитерацией его кириллического предшественника. После замены арабского алфавита орфографические различия, не отраженные в произношении, были в значительной степени отменены. Например, новые алфавиты не содержат эквивалентов для арабских букв, таких как ḥ, ṣ, ṭ, ḏ̣ (ẓ). Вместо этого они были объединены со своими «нематическими» аналогами. В других отношениях современное правописание является консервативным в том смысле, что оно тщательно сохраняет много случаев не выраженных ʿ и ʾ, а также кластеров иностранных согласных, которые упрощены или разбиты на разговорном узбекском языке.
Вместо канонической тюркской системы гласных с восемью гласными, стандартный узбекский язык имеет упрощенную систему с шестью гласными, транслитерируемую здесь как a, å, e, i, o, u [å и o теперь пишутся как o и o 'соответственно]. Закругленные передние гласные ö и ü можно найти в других разновидностях узбекского языка. Это по сути персидская (таджикская) система гласных. Шесть арабских гласных фонем, особенно короткие, не соответствуют напрямую узбекским гласным. Длинные арабские гласные ā, ī, ú обычно представлены на узбекском языке как å, i, u, например. hål (<ḥāl) ‘состояние’, fil (<fīl) ‘слон’, ruh (<rūḥ) ‘душа’). Long ā может также отображаться как a, как в tarix (<tārīx) «history», и можно найти множество вариантов форм, например, xxir ~ [разговорный] axir (<ʾāxir) ‘end’, ġawġå ~ [разговорный] ġåwġa (<ġawġāʾ) ub hubbub ’). Длинный i иногда обозначается как iy на узбекском языке, как в siymå (<sīmāʾ) «внешность», qåriyb (<qarīb) «приблизительно»). Когда оно сокращено, оно также может отображаться как e, как в merås (<mīrāt̲) «наследование». Короткая гласная, как правило, становится, например, dars (<dars) ‘урок’, harf (<ḥarf) ‘буква’, но e (возможно, из-за следующего длинного ī) встречается в metin (<matīn) «крепкий», yetim (<yatīm) «сирота»). Если коротко, то я обычно становлюсь i, как в irq (<ʿirq) «раса», jism (<jism) «тело», но e часто появляется перед финалом which (который сам был отброшен) или перед h / ḥ, например, mawze (<mawḍiʿ) ‘место’, zåye (<ḍāyiʿ) «напрасно», zehn (<<ihn) «интеллект», sehr (<siḥr) «магия»). Однако на нескольких диалектах, в том числе на ташкентском, эти слова произносятся вместо литературного. Если коротко, то ты обычно становишься, как в urf (<ʿurf) f традиция ’, huquq (<ḥuqūq‘ права ’)‘ справедливость ’. Узбекский o - единственный гласный, который редко встречается в арабских словах, например тофан (<ṭūfān) «ураган», momin (<muʾmin) «верующий». Нерегулярное разворачивание u часто встречается в непервых слогах, например тасадифан (<taṣādufan) «по совпадению», tawåze (<tawāḍuʿ) «вежливость». Дальнейшие неожиданные изменения гласных встречаются в словах hibs (<ḥabs) «тюрьма», xislat (<xaṣlat) «характеристика», zilzila (<zalzala) «землетрясение», mazax ~ mazah (<muzāḥ) «шутка», halqum (< ḥulqūm) «горло», xartum (<xurṭūm) «хобот слона». Большинство из этих отклонений не ограничиваются узбекским языком. В некоторых более длинных словах выделяется средний гласный, например, хадья (<хадият) "подарок". Потеря междокального ʾ или ʿ привела к появлению последовательностей гласных, которые обычно не допускаются в тюркском языке, как, например, в inšååt (<ʾinšāʾāt) «строительство», мудхафаа (<mudāfa )a) «защита», tabiiy (<ṭabīʿī) «естественный», яна (<ʾiʿānat) «милостыня», сат (<sāʿat) «час».
Многие арабские согласные были приняты узбекскими более или менее неизменными: d, t, h, x, ġ, q, s, š, j, z, k, l, r, n, m. Остальные согласные, чуждые узбеку, обычно объединяются с существующими согласными способом, подобным персидскому. H и ḥ слились в узбекский h, например хайкал (<хайкал) ‘статуя’, хийла (<ḥīla) ‘руза’, кабих (<qabīḥ) ‘плохой’, аблах (<ʾablah ‘глупый’) ‘плохой’, tasbeh (<tasbīḥ) ‘молитвенные бусы). Финальный -h / -ḥ иногда пропускался, как в имени ållå (<allāh) «Бог» и в формулах, включая его. Арабский x обычно оставался x, как в xizmat (<xidmat) «service». В разговорной речи x и q не всегда различаются, как в nusxa ~ nusqa (<nusxa) «sample» и, наоборот, nuqta ~ nuxta (<nuqṭa) «point». На ташкентском диалекте h имеет тенденцию сливаться с «перед другим согласным» в таких словах, как рахмат (<raḥmat 'милосердие'), "спасибо" и mehnat (михнат) "работа".
S, ṣ и t̲ слились в s, например, sayåhat (<siyāḥat) «путешествие», sinf (<ṣinf) «класс», марсия (<mart̲iya) «элегия»). Аналогично, z, ḏ, ḏ̣ (ẓ) и ḍ слились в z, например, zahmat (<zaḥmat) «усилие», zavq (<ḏawq) «удовольствие», zulm (<ḏ̣ulm) «тирания», хавуз (<hawå) «водохранилище»). Некоторые слова с ḍ отображают варианты форм, например, ġazab ~ ġadab (<ġaḍab) «гнев». Начальный ʿ представлен h в нескольких словах, таких как aså ~ hassa (<ʿaṣā) «трость для ходьбы», haqiq (<ʿaqīq) «агат», но обычно он объединяется с вокальным началом (ʾ), как в arafa (<ʿArafa) «Ева», асал (<ʿasal) «мед». Вариант формы включают в себя иид ~ хайит (<ʿīd) «религиозный праздник». Междокальный often часто исключается из орфографии и / или произношения, особенно между гласными, как в zaif (<ḍaʿīf) ‘слабый’. Если вообще произнесено, это понимается как вокальное начало. В окончательной позиции слова ʿ исключается из орфографии и произношения, как в mawzu (<mawḍūʿ) ‘subject’. В преконсонантном положении он представлен графемой <'> (жесткий знак Ь в кириллице), тогда как в произношении он обычно понимается как удлинение предшествующего гласного, как в написании малум (<maʿlum) «известный», ба 'zi (<baʿḍ)' some ', še'r (<šiʿr)' poem ', fe'l (<fiʿl)' deed ', ta'm ~ tam (<ṭaʿm)' вкуса ', которые фактически произносятся как [маллум, бацзи, шеер, фейл, тамм]. Разговорный язык может также отображать ġ, x, h, например: «na'l ~ [разговорный] naġal (<naʿl)« hobnail », ne'mat ~ [разговорный] niġmat (<niʿmat)« доброе дело », tåle ~ tålix) ~ talei (<ṭāliʿ) «удачи», matå ~ [разговорный] matåh (<matāʿ) «ткань». Постконсонантный usually обычно произносится как начало вокала, как в qit’a (<qiṭʿa «кусок») «континент».
Арабский f обычно представлен узбекским f, но иногда p, например, в supa (<ṣuffa) «пьедестал», supra ~ sufra (<суфрат) «напольное покрытие», Patir (<faṭīr) «вид пресного хлеба»). У разговорных разновидностей узбекского языка произношение p встречается довольно часто. Арабский b произносится как p в конечной позиции, но остается написанным как b, как в sabab (<sabab) «разум». Intervocalic b иногда становился w в разговорной речи, например arawa (<ʿaraba) 'повозка', tabaqa ~ [разговорный] tawaqa (<ṭabaqa) 'слой', tabaq ~ [разговорный] tåwåq (<ṭabaq, ṭabāq) 'блюдо', xabar ~ [разговорный] xawar (<xabar ') новость », tawba ~ tåwwa (<tawba)« покаяние ».
Geminates обычно сохраняются между гласными, как в tabassum (<tabassum) ‘smile [имя существительное]’, zarra (<ḏarra) «частиц», но могут быть упрощены, как в sihat (<ṣiḥḥat) «health»). В конечной позиции они упрощены, как в случае с (<ḥadd) «граница», его (<iss) «чувство», но они обычно всплывают, когда добавляются суффиксы, например хэд-я "его граница", шипение-я "ее / его чувство". В некоторых узбекских словах встречаются слова geminates, которых нет в арабском языке, например zakiy ~ zakki (<ḏakiyy) «умный», qimmat (<qīmat) «дорогой», удда (<«uhdat)» «задание». Случаи метатезиса (также на таджикском языке) включают в себя kift (<katf ~ kitf) «плечо» и qulf (<qufl) «замок». Слова с различными разговорными вариантами включают la'nat ~ na’lat (<laʿnat) ‘curse’, laqab ~ laqam (<laqab) ‘псевдоним’, izn ~ izm (<ʾiḏn) ‘разрешение). Для дальнейших примеров см. Обработку of.
Поскольку у большинства суффиксов есть только один вариант, из-за потери гармонии гласного в узбекском языке, номинальное изгибание арабских существительных (таких как окончания падежа и притяжательные суффиксы) является довольно простым. Кроме того, окончательные согласные заимствованных основ не чередуются, в отличие от родных слов, сравнивайте tåwåq (<ṭabāq) «блюдо» ⇒ tåwåqim «мое блюдо» с родным qulåq «ухо» ⇒ qulåġim «мое ухо». Обычно все арабские существительные могут быть снабжены узбекскими суффиксами, такими как множественное число, притяжательные и падежные окончания. Арабские стебли, оканчивающиеся на согласную, следуют тому же шаблону, что и родные стебли, например (Ният) Ният-им, Ният-я, Ният-я, Ният-Имиз "мое, ваше, ее / его, наше намерение". То же самое относится к основам в короткой гласной, например, (xāṭira) xåtira-m, xåtira-ŋ, xåtira-si, xåtira-miz «моя, ваша, ее / его, наша память». Существует некоторая нерешительность относительно притяжательных форм слов, изначально заканчивающихся на ʿ. Несмотря на исчезновение самого финального согласного, эти слова деформированы так, как если бы они заканчивались согласным. Mawzu (<mawḍūʿ) «субъект» должен приводить к следующим притяжательным формам: mawzu-im «мой субъект», mawzu-i «ее / его субъект», mawzu-imiz «наш субъект», но mawzu-m, mawzu-si Также можно найти mawzu-miz, mawzuyim, mawzuyi, mawzuyimiz с добавленным y-glide. Точно так же можно найти jåme-si «его мечеть» наряду с традиционным jåme-i. Подобные варианты можно найти в словах с окончательным final. Хотя суффикс от третьего лица, кажется, ведет себя так же, как в родных основах, например (xaṭāʾ>) xatå-si «ее / его ошибка», (ʾaʿḍāʾ>) a’zå-si «ее член», а не * xatå-i, * a’zå-i, кажется, что меньше уверенности относительно другие владельцы, приводящие к таким вариантам, как xatåim ~ xatåm «моя ошибка», a’zåimiz ~ a’zåmiz «наши члены». Этимологических гибридов предостаточно, чаще всего арабо-персидско-тюркские соединения, например, tarix-šunås-liq history (изучение) истории ’, zarar-kunanda-čilik‘ саботаж ’. Как и все тюркские языки, узбекский язык не может принимать арабские глаголы напрямую. Существует два способа формирования узбекских глаголов на основе арабских основ. Во-первых, арабское существительное может быть объединено с родным глаголом, таким как bol- «становиться», et- или qil- «делать», ber- «давать», как в rad et- / qil- (<radd ' отказ ')' отказаться ', tark et- / qil- (<tark' покинуть ')' отказаться ', bahs et- (<baḥt̲' обсуждение ')' обсудить ', tarjima qil- (<tarjama)' до перевести ', ruxsat ber- (<ruxṣat' allow ')' разрешить ', mahrum bol- (<maḥrūm' bereaved ')' потерять ', wåqe bol- (<wāqiʿ' происходящий ')' произойти, иметь место ' , В качестве альтернативы используется суффикс вербализатора, как в håzirla- (<ḥāḍir 'present, ready') 'готовить', åxirlaš- (<ʾāxir 'последний') ', чтобы завершить', xawfsira- (<xawf 'danger) ') 'быть испуганным'. Все изогнутые формы глаголов могут быть получены из созданных таким образом узбекских глагольных основ. Хотя на узбекском языке могут встречаться многочисленные производные от одного и того же арабского корня, и поэтому отражается большая часть номинальной морфологии арабского языка, ни один процесс производного арабского типа не стал продуктивным. Арабское множественное число, по-видимому, было заимствовано как отдельные лексические сущности, и, возможно, имело другое значение. Множественное число может потерять свое множественное значение, как в случае «времени», а не «еды» («ум»). иногда нет никакой разницы в значении, как, например, в тильсиме (τt) (<ṭilsim (āt)) «тайна». Двойное множественное число, такое как ahwålåt (<ʾaḥwāl + женский множественное число, заканчивающееся -āt) «условия», rusumåt (<rusūm + -āt) «обычаи», также были заимствованы как таковые. Обычно множественные числа образуются с нативным концевым-множественным числом, например Waqtlar «раз», даже если заимствованный ствол сам по себе является арабским множественным числом, например ауларла "обстоятельства", атрафлар "окружение", хайванатлар "животные". Некоторые арабские женские формы используются для обозначения лиц женского пола, например, халима (<ʿālima) «ученая женщина», илаха (<ʾilāha) «богиня», раккаса (<raqqāṣa) «танцовщица», сабхиба (<ṣāḥiba) «леди, любовница», заиф (<ḍaʿīfa 'слабый') 'жена ». Женские формы некоторых прилагательных все еще используются, например, махуба «любимый», в отличие от мужского махбуба (<mabbub). Однако женские арабские существительные обычно принимают «мужской» вариант прилагательного, в отличие от литературного чагатая. Даже наиболее часто встречающиеся арабские окончания, такие как окончание прилагательного -iy ~ -wiy ~ -yi в ilmiy 'научный', wåqeiy 'реальный', måliyawiy 'финансовый', сахарейский 'степной', и наречий-окончание -an в aslan «первоначально», šaxsan «лично», не используются для создания новых узбекских дериваций. Многие формулы и фразы были приняты в целом, например, barakalla (<bāraka llāhu) ‘bravo’, fawqulådda (<fawqa l-ʿāda) ‘необыкновенный’. Сложные слова, будь то подлинного арабского происхождения или персидских монет из арабских элементов, часто воспринимаются как отдельные лексемы, например, ак-садо (<ʿaks + ṣadā 'counter' + 'voice') 'echo', ġayriinsåniy (<ġayri + ʾinsānī) 'inhumane', låqayd (<lā + qayd) 'равнодушный', zullisånayn (<ḏu l-lisā) 'двуязычный', såhibjamål (<ṣāḥib + jamāl) 'красивый'. Как и в других тюркских языках, очень популярны дублеты рифмующих или родственных слов, например инсин 'злые духи', фикр-зикр 'мысли', rasm-rusum 'обычаи', сэр-асрор 'секреты', šak-šubha 'сомнение', tawba-tazarru 'раскаяние', uzr-ma'zur 'извинения ».
Арабские заимствованные слова представлены почти во всех категориях лексикона. Арабские имена по-прежнему очень популярны. Тем не менее, большая часть основного тюркского лексикона была сохранена, и в большинстве лексических областей влияние персидского было сильнее, чем влияние арабского. Вопреки ожиданиям, даже обычные религиозные термины, используемые непрофессионалами, например слова «пророк», «ад», «грех», «пост» и «молитва», часто имеют персидское, а не арабское происхождение. Некоторые лексические поля, где преобладает арабский язык, - это слова, относящиеся к письму и литературе, например, арф (<ḥарф) ‘буква’, калам (<калам) ‘ручка’; племенные и социальные условия, например, qabila (<qabīla) ‘племя’, rais (<raʾīs) ‘вождь’, dallål (<dallāl) ‘брачный брокер’); юридические и политические условия, например шид (<šāhid) «свидетель», талаб (<)alab) «спрос», вакиль (<wakīl) «представитель», вазифа (<waḏ̣īfa) «долг». Повышенный язык содержит больше арабских фраз, которые были приняты в целом, например abadulåbåd (<ʾabadu l-bābād) «вечность», alhål (<al-ḥāl) «в настоящее время», filhål (<fī l-ḥāl) «немедленно», låyamut (<lā yamūt) «бессмертный», nafsilamr (<nafsu> laf -ʾAmr) «на самом деле». Не все ораторы знакомы с этим. Многие распространенные узбекские наречия, союзы, междометия и восклицания имеют арабское происхождение. Наречия включают ba’zan (<baʿḍan) ‘иногда’, hattå (<ḥattā) even ’, nihåyatda (<nihāyat‘ end ’+ узбекский язык)« очень ». Соединения включают ammå (<<ammā) «однако», faqat at, но ’(<faqa‘ ṭ only’). Междометия и восклицания включают в себя ajabå (<ʿajabā) «вау!», Ya’ni (<yaʿnī) ‘, то есть’, ilåhim ~ ilåyim ~ ilåyå (<ʾilāhī) ‘мой Бог! [Восклицательный]. Постпозиции, основанные на арабских существительных и наречий, включают idid (<ʿāʾid) ‘относительно’, dåir (<dāʾir) ‘относительно’, binåan (<bināʾan) ‘на основе’, e’tibåran (<iʿtibāran) ‘, начиная с’. Слова, подвергшиеся семантическому сдвигу, включают в себя следующее: kasal «больной» (<kasal «ленивый»), maišat «хорошая жизнь, удовольствие» (<mašīšat «средства к существованию»), naġma «гармоника» (<naġma «мелодия»), naql 'легенда, сказка' (<naql 'несущий'), saġir 'сирота' (<ṣaġīr 'маленький'). В некоторых случаях арабская форма слова была вытеснена его российским аналогом, как, например, в музыке «музыка», qahwa «кофе», которую заменили музика и кофе. В других случаях арабские слова были заменены международными словами, например, firqa «вечеринка» и sayyåra «планета» от partiya и planta. |
Uzbek (Ozbek, Özbek) is a Turkic language spoken by some 23 million people, most of whom live in Uzbekistan, while the remainder are distributed over neighboring countries, the largest groups being found in Afghanistan and Tajikistan. Arabic influence on modern Uzbek is restricted to loanwords; the entirely different structures of Arabic and Uzbek seem to have prevented any enduring grammatical influence. The lexical influence is pervasive, especially in the field of abstract notions, as exemplified by the following sentence: Insåniyatniñ madaniyat taraqqiyåt tarixida ozbek millati ajåyib tuhfalar qošgan ‘In the history of the cultural development of humanity, the Uzbek people have made amazing contributions’. Apart from the ethnonym and the final verb, only the endings are of Turkic origin (native elements in bold). Most Arabic loanwords in Uzbek seem to have entered through Persian, as well as literary Chaghatay and other written languages. This is not surprising in view of the fact that many speakers of Uzbek are bilingual in varieties of Persian (Tajik and Dari). Borrowing directly from Central Asian Arabs cannot be demonstrated.
Linguistically, Uzbek has developed gradually from Chaghatay, which was written in Arabic script and did not consciously change the spelling of its Arabic loanwords. At the beginning of the Soviet period, the Arabic notation of Uzbek was abandoned in favor of a Latin-based orthography, which in its turn was replaced by the Cyrillic alphabet in 1940. After the collapse of the Soviet Union, it was decided that a new Latin alphabet would be introduced. The latter, which is steadily replacing the Cyrillic alphabet, although this is still widely used, is mostly a transliteration of its Cyrillic predecessor. After the replacement of the Arabic alphabet, orthographic distinctions that were not reflected in pronunciation were largely abolished. For instance, the new alphabets do not contain equivalents for Arabic letters such as ḥ, ṣ, ṭ, ḏ̣ (ẓ). Instead, these were merged with their ‘nonemphatic’ counterparts. In other regards, modern spelling is conservative, in that it meticulously preserves many instances of unpronounced ʿ and ʾ, as well as foreign consonant clusters, which are simplified or broken up in spoken Uzbek.
Instead of the canonical Turkic vowel system with eight vowels, standard Uzbek has a simplified system with six vowels, transliterated here as a, å, e, i, o, u [å and o are now written o and o' respectively]. The rounded front vowels ö and ü can be found in other varieties of Uzbek. This is essentially the Persian (Tajik) vowel system. The six Arabic vowel phonemes, especially the short ones, do not correspond straightforwardly with the Uzbek vowels. The long Arabic vowels ā, ī, ū are usually represented in Uzbek by å, i, u, e.g. hål (< ḥāl) ‘state’, fil (< fīl) ‘elephant’, ruh (< rūḥ) ‘soul’. Long ā may also appear as a, as in tarix (< tārīx) ‘history’, and many variant forms are found, e.g. åxir ~ [colloquial] axir (< ʾāxir) ‘end’, ġawġå ~ [colloquial] ġåwġa (< ġawġāʾ) ‘hubbub’. Long ī is occasionally represented by iy in Uzbek, as in siymå (< sīmāʾ) ‘appearance’, qåriyb (< qarīb) ‘approximately’. When shortened, it may also appear as e, as in merås (< mīrāt̲) ‘inheritance’. The short vowel a typically becomes a, e.g. dars (< dars) ‘lesson’, harf (< ḥarf) ‘letter’, but e (perhaps due to the following long ī) appears in metin (< matīn) ‘sturdy’, yetim (< yatīm) ‘orphan’. Short i normally becomes i, as in irq (< ʿirq) ‘race’, jism (< jism) ‘body’, but e often appears before final ʿ (which itself was dropped), or before h/ḥ, e.g. mawze (< mawḍiʿ) ‘place’, zåye (< ḍāyiʿ) ‘in vain’, zehn (< ḏihn) ‘intellect’, sehr (< siḥr) ‘magic’. However, in several dialects, including that of Tashkent, these words are pronounced i instead of the literary e. Short u typically becomes u, as in urf (< ʿurf) ‘tradition’, huquq (< ḥuqūq ‘rights’) ‘justice’. Uzbek o is the only vowel that is rare in Arabic words, e.g. tofån (< ṭūfān) ‘hurricane’, momin (< muʾmin) ‘believer’. Irregular unrounding of u is common in nonfirst syllables, e.g. tasådifan (< taṣādufan) ‘coincidentally’, tawåze (< tawāḍuʿ) ‘politeness’. Further unexpected vowel changes are found in the words hibs (< ḥabs) ‘prison’, xislat (< xaṣlat) ‘characteristic’, zilzila (< zalzala) ‘earthquake’, mazax ~ mazah (< muzāḥ) ‘joke’, halqum (< ḥulqūm) ‘throat’, xartum (< xurṭūm) ‘elephant’s trunk’. Most of these deviations are not restricted to Uzbek. Some longer words feature the elision of the middle vowel, e.g. hadya (< hadiyyat) ‘gift’. The loss of intervocalic ʾ or ʿ has given rise to vowel sequences that are normally not allowed in Turkic, as in inšååt (< ʾinšāʾāt) ‘construction’, mudåfaa (< mudāfaʿa) ‘defense’, tabiiy (< ṭabīʿī) ‘natural’, iåna (< ʾiʿānat) ‘alms’, såat (< sāʿat) ‘hour’.
Many Arabic consonants were adopted by Uzbek more or less unchanged: d, t, h, x, ġ, q, s, š, j, z, k, l, r, n, m. The remaining consonants, alien to Uzbek, usually merged with existing consonants, in a fashion similar to Persian. H and ḥ merged into Uzbek h, e.g. haykal (< haykal) ‘statue’, hiyla (< ḥīla) ‘ruse’, qabih (< qabīḥ) ‘bad’, ablah (< ʾablah ‘foolish’) ‘bad’, tasbeh (< tasbīḥ) ‘prayer beads’. Final -h/-ḥ was occasionally dropped, as in the name ållå (< allāh) ‘God’ and formulas including it. Arabic x generally remained x, as in xizmat (< xidmat) ‘service’. In the spoken language, x and q are not always distinguished, as in nusxa ~ nusqa (< nusxa) ‘sample’ and, in reverse, nuqta ~ nuxta (< nuqṭa) ‘point’. In the Tashkent dialect, h tends to merge with ḥ before another consonant, in words like rahmat (< raḥmat ‘mercy’) ‘thanks’ and mehnat (mihnat) ‘work’. T and ṭ merged into t, e.g. tuhmat (< tuhmat) ‘false accusation’, talab (< ṭalab) ‘demand’. S, ṣ, and t̲ merged into s, e.g. sayåhat (< siyāḥat) ‘journey’, sinf (< ṣinf) ‘class’, marsiya (< mart̲iya) ‘elegy’. Similarly, z, ḏ, ḏ̣ (ẓ), and ḍ merged into z, e.g. zahmat (< zaḥmat) ‘effort’, zavq (< ḏawq) ‘pleasure’, zulm (< ḏ̣ulm) ‘tyranny’, håwuz (< ḥawḍ) ‘water basin’. Some words with ḍ display variant forms, e.g. ġazab ~ ġadab (< ġaḍab) ‘anger’. Initial ʿ is represented by h in a handful of words, such as aså ~ hassa (< ʿaṣā) ‘walking cane’, haqiq (< ʿaqīq) ‘agate’, but it is generally merged with vocalic onset (ʾ), as in arafa (< ʿarafa) ‘eve’, asal (< ʿasal) ‘honey’. Variant forms include iyd ~ hayit (< ʿīd) ‘religious holiday’. Intervocalic ʿ is often dropped from spelling and/or pronunciation, especially between vowels, as in zaif (< ḍaʿīf) ‘weak’. If at all pronounced, it is realized as vocalic onset. In word-final position, ʿ is dropped from spelling as well as pronunciation, as in mawzu (< mawḍūʿ) ‘subject’. In preconsonantal position, it is represented by the grapheme <'> (the hard sign Ь in Cyrillic), whereas in pronunciation it is usually realized as lengthening of the preceding vowel, as in the spellings malum (< maʿlum) ‘known’, ba’zi (< baʿḍ) ‘some’, še’r (< šiʿr) ‘poem’, fe’l (< fiʿl) ‘deed’, ta’m ~ tam (< ṭaʿm) ‘taste’, which are in fact pronounced as [maːlum, baːzi, ʃeːr, feːl, taːm]. The spoken language may also display ġ, x, h, as in na’l ~ [colloquial] naġal (< naʿl) ‘hobnail’, ne’mat ~ [colloquial] niġmat (< niʿmat) ‘good deed’, tåle ~ tålix ~ tålei (< ṭāliʿ) ‘good luck’, matå ~ [colloquial] matåh (< matāʿ) ‘fabric’. Postconsonantal ʿ is usually pronounced as vocalic onset, as in qit’a (< qiṭʿa ‘piece’) ‘continent’. Final ʾ is neither written nor pronounced, as in sahrå (< ṣaḥrāʾ) ‘steppe’. Postconsonantal ʾ is usually preserved in spelling but not always pronounced, as in hay’at (< hayʾat) ‘staff’, juz’iy (< juzʾī) ‘minor’. Between vowels, it is commonly dropped from both spelling and pronunciation, but occasionally it is replaced by y, as in mulåyim (< mulāʾīm) ‘mild’. In some words medial ʾ is dropped from the orthography, e.g. imån ~ iymån (< ʾīmān) ‘belief’. Arabic f is normally represented by Uzbek f, but occasionally by p, as in supa (< ṣuffa) ‘pedestal’, supra ~ sufra (< sufrat) ‘floor covering’, patir (< faṭīr) ‘kind of unleavened bread’. In spoken varieties of Uzbek, the pronunciation p is quite common. Arabic b is pronounced p in final position but remains written as b, as in sabab (< sabab) ‘reason’. Intervocalic b occasionally became w in the spoken language, e.g. arawa (< ʿaraba) ‘cart’, tabaqa ~ [colloquial] tawaqa (< ṭabaqa) ‘layer’, tabaq ~ [colloquial] tåwåq (< ṭabaq, ṭabāq) ‘dish’, xabar ~ [colloquial] xawar (< xabar) ‘news’, tawba ~ tåwwa (< tawba) ‘repentance’. Unlike elsewhere in Turkic, the epenthetic vowels used to break up non-Turkic consonant groups are rarely reflected in the orthography, so that spellings like the following are common: izn (< ʾiḏn) ‘permission’, ufq ~ ufuq (< ʾufq) ‘horizon’, matn (< matn) ‘text’, sidq (< ṣidq) ‘sincerity’, hajw (< hajw) ‘humor’. Spoken Uzbek does require epenthetic vowels in these sequences, in the form of a reduced i or u, depending on the preceding vowel, as in ism > isĭm (< ism) ‘name’, šakl > šakĭl (< šakl) ‘form’, but hukm > hukŭm (< ḥukm) ‘judgment’. These nonwritten vowels disappear again if a suffix is attached that starts with a vowel, as in ism-im ‘my name’. This has a parallel in the behavior of some native stems, e.g. burun ‘nose’ ⇒ burn-im ‘my nose’. Geminates are usually preserved between vowels, as in tabassum (< tabassum) ‘smile [noun]’, zarra (< ḏarra) ‘particle’, but may be simplified, as in sihat (< ṣiḥḥat) ‘health’. In final position, they are simplified, as in had (< ḥadd) ‘frontier’, his (< ḥiss) ‘feeling’, but they usually resurface when suffixes are added, e.g. hadd-i ‘its border’, hiss-i ‘her/his feeling’. Some Uzbek words feature geminates not found in Arabic, e.g. zakiy ~ zakki (< ḏakiyy) ‘intelligent’, qimmät (< qīmat) ‘expensive’, udda (< ʿuhdat) ‘task’. Cases of metathesis (also found in Tajik) include kift (< katf ~ kitf) ‘shoulder’ and qulf (< qufl) ‘lock’. Words with divergent colloquial variants include la’nat ~ na’lat (< laʿnat) ‘curse’, laqab ~ laqam (< laqab) ‘nickname’, izn ~ izm (< ʾiḏn) ‘permission’. For further examples, see the treatment of ʿ.
As most suffixes have only one variant, due to the loss of vowel harmony in Uzbek, nominal inflection of Arabic nouns (such as case endings and possessive suffixes) is quite straightforward. Furthermore, final consonants of borrowed stems do not undergo alternations, unlike in native words, compare tåwåq (< ṭabāq) ‘dish’ ⇒ tåwåqim ‘my dish’ with native qulåq ‘ear’ ⇒ qulåġim ‘my ear’. Normally, all Arabic nouns can be provided with Uzbek suffixes, such as plural, possessive, and case endings. Arabic stems ending in a consonant follow the same pattern as native stems, e.g. (niyat) niyat-im, niyat-iŋ, niyat-i, niyat-imiz ‘my, your, her/his, our intention’. The same applies to stems in a short vowel, e.g. (xāṭira) xåtira-m, xåtira-ŋ, xåtira-si, xåtira-miz ‘my, your, her/his, our memory’. There is some hesitation as to the possessive forms of words originally ending in ʿ. In spite of the disappearance of the final consonant itself, these words are inflected as if ending in a consonant. Mawzu (< mawḍūʿ) ‘subject’ should result in the following possessive forms: mawzu-im ‘my subject’, mawzu-i ‘her/his subject’, mawzu-imiz ‘our subject’, but mawzu-m, mawzu-si, mawzu-miz can now also be found, as well as mawzuyim, mawzuyi, mawzuyimiz, with added y-glide. Likewise, it is possible to find jåme-si ‘its mosque’ alongside traditional jåme-i. Similar variants can be found in words with final ʾ. Although the 3rd person suffix seems to behave as in native stems, e.g. (xaṭāʾ >) xatå-si ‘her/his mistake’, (ʾaʿḍāʾ >) a’zå-si ‘its member’, rather than *xatå-i, *a’zå-i, there seems to be less certainty concerning the other possessives, leading to variants like xatåim ~ xatåm ‘my mistake’, a’zåimiz ~ a’zåmiz ‘our members’. Etymological hybrids abound, most commonly Arabic-Persian-Turkic compounds, e.g. tarix-šunås-liq ‘(study of) history’, zarar-kunanda-čilik ‘sabotage’. Like all Turkic languages, Uzbek is unable to adopt Arabic verbs directly. There are two methods to form Uzbek verbs based on Arabic stems. First, an Arabic noun can be combined with a native verb such as bol- ‘to become’, et- or qil- ‘to do’, ber- ‘to give’, as in rad et-/qil- (< radd ‘refusal’) ‘to refuse’, tark et-/qil- (< tark ‘abandoning’) ‘to abandon’, bahs et- (< baḥt̲ ‘discussion’) ‘to discuss’, tarjima qil- (< tarjama) ‘to translate’, ruxsat ber- (< ruxṣat ‘permit’) ‘to allow’, mahrum bol- (< maḥrūm ‘bereaved’) ‘to lose’, wåqe bol- (< wāqiʿ ‘occurring’) ‘to occur, take place’. Alternatively, a verbalizer suffix is used, as in håzirla- (< ḥāḍir ‘present, ready’) ‘to prepare’, åxirlaš- (< ʾāxir ‘last’) ‘to come to an end’, xawfsira- (< xawf ‘danger’) ‘to be scared’. All inflected verb forms can be derived from the Uzbek verb stems thus created. Although numerous derivations from the same Arabic root may occur in Uzbek, and a large part of Arabic nominal morphology is therefore reflected, not a single process of Arabic-type derivation has become productive. Arabic plurals were apparently borrowed as separate lexical entities, and may have developed a different meaning. The plurals may lose their plural connotation, as in the case of waqt ‘time’ as opposed to åwqat ‘food’ (< ʾawqāt ‘times [pl.]’); sometimes there is no difference in meaning, as in tilsim(åt) (< ṭilsim(āt)) ‘mystery’. Double plurals like ahwålåt (< ʾaḥwāl + feminine plural ending -āt) ‘conditions’, rusumåt (< rusūm + -āt) ‘customs’ were also borrowed as such. Normally, plurals are formed with the native plural ending -lar, e.g. waqtlar ‘times’, even if the borrowed stem is itself an Arabic plural, e.g. ahwållar ‘circumstances’, atråflar ‘surroundings’, haywånåtlar ‘animals’. Some Arabic feminine forms are used to denote female persons, e.g. ålima (< ʿālima) ‘learned woman’, ilåha (< ʾilāha) ‘goddess’, raqqåsa (< raqqāṣa) ‘female dancer’, såhiba (< ṣāḥiba) ‘lady, mistress’, zaifa (< ḍaʿīfa ‘weak’) ‘wife’. The feminine forms of some adjectives are still used, e.g. mahbuba ‘loved’, as opposed to masculine mahbub (< maḥbūb). However, feminine Arabic nouns normally take the ‘masculine’ version of the adjective, unlike in literary Chaghatay. Even the most frequently occurring Arabic endings, such as the adjectival ending -iy ~ -wiy ~ -yi in ilmiy ‘scientific’, wåqeiy ‘real’, måliyawiy ‘financial’, sahråyi ‘steppe-’, and the adverbial ending -an in aslan ‘originally’, šaxsan ‘personally’, are not used to make new Uzbek derivations. Many formulas and phrases were adopted as a whole, e.g. barakalla (< bāraka llāhu) ‘bravo’, fawqulådda (< fawqa l-ʿāda) ‘extraordinary’. Compound words, whether of genuine Arabic origin or Persian coinages from Arabic elements, are often perceived as single lexemes, e.g. aks-sadå (< ʿaks + ṣadā ‘counter’ + ‘voice’) ‘echo’, ġayriinsåniy (< ġayri + ʾinsānī) ‘inhumane’, låqayd (< lā + qayd) ‘indifferent’, zullisånayn (< ḏu l-lisānayn) ‘bilingual’, såhibjamål (< ṣāḥib + jamāl) ‘beautiful’. As in other Turkic languages, doublets of rhyming or related words are very popular, e.g. ins- jins ‘evil spirits’, fikr-zikr ‘thoughts’, rasm-rusum ‘customs’, sir-asrår ‘secrets’, šak-šubha ‘doubt’, tawba-tazarru ‘remorse’, uzr-ma’zur ‘apologies’.
Arabic loanwords are represented in nearly all categories of the lexicon. Arabic first names continue to be very popular. However, much of the basic Turkic lexicon was retained, and in most lexical fields the influence of Persian has been stronger than that of Arabic. Contrary to expectation, even common religious terms used by laypeople, for instance the words for ‘prophet’, ‘hell’, ‘sin’, ‘fasting’, and ‘prayer’ are often of Persian rather than Arabic origin. Some lexical fields where Arabic predominates are words related to writing and literature, e.g. harf (< ḥarf) ‘letter’, qalam (< qalam) ‘pen’; tribal and societal terms, e.g. qabila (< qabīla) ‘tribe’, rais (< raʾīs) ‘chief’, dallål (< dallāl) ‘marriage broker’; legal and political terms, e.g. šåhid (< šāhid) ‘witness’, talab (< ṭalab) ‘demand’, wakil (< wakīl) ‘representative’, wazifa (< waḏ̣īfa) ‘duty’. Elevated language contains more Arabic phrases, which were adopted as a whole, e.g. abadulåbåd (< ʾabadu l-ʾābād) ‘eternity’, alhål (< al-ḥāl) ‘presently’, filhål (< fī l-ḥāl) ‘immediately’, låyamut (< lā yamūt) ‘immortal’, nafsilamr (< nafsu l-ʾamr) ‘as a matter of fact’. Not all speakers are familiar with these. Many common Uzbek adverbs, conjunctions, interjections, and exclamations are of Arabic origin. Adverbs include ba’zan (< baʿḍan) ‘sometimes’, hattå (< ḥattā) ‘even’, nihåyatda (< nihāyat ‘end’ + Uzbek locative case) ‘very’. Conjunctions include ammå (< ʾammā) ‘however’, faqat ‘but’ (< faqaṭ ‘only’). Interjections and exclamations include ajabå (< ʿajabā) ‘wow!’, ya’ni (< yaʿnī) ‘that is to say’, ilåhim ~ ilåyim ~ ilåyå (< ʾilāhī) ‘my God! [exclamation]’. Postpositions based on Arabic nouns and adverbs include åid (< ʿāʾid) ‘regarding’, dåir (< dāʾir) ‘concerning’, binåan (< bināʾan) ‘based on’, e’tibåran (< iʿtibāran) ‘starting from’. Words that underwent a semantic shift include the following: kasal ‘ill’ (< kasal ‘lazy’), maišat ‘the good life, pleasure’ (< maʿīšat ‘livelihood’), naġma ‘harmonica’ (< naġma ‘tune’), naql ‘legend, tale’ (< naql ‘carrying’), saġir ‘orphan’ (< ṣaġīr ‘small’). In some cases, an Arabic word form has been supplanted by its Russian counterpart, as in musiqa ‘music’, qahwa ‘coffee’, which were replaced by muzika and kåfe. In other cases, Arabic words were replaced by international words, e.g. firqa ‘party’ and sayyåra ‘planet’ by partiya and planeta. |
Boeschoten, Hendrik. «Uzbek». 1998. The Turkic languages, ed. Lars Johanson and Éva Csátó, 357—378. London and New York: Routledge.
Borovkov, Aleksandr K. (ed.). 1959. Uzbeksko-russkij slovar' [Uzbek-Russian dictionary]. Moscow: Gosudarstvennoe Izdatel’stvo Inostrannyx i Nacional’nyx Slovarej.
Kononov, Andrej N. 1960. Grammatika sovremennogo uzbekskogo jazyka [Grammar of modern Uzbek]. Moscow and Leningrad: Izdatel’stvo Akademii Nauk SSSR.
Rahmatullaev, Šavkat. 2003. Uzbek tilining etimologik luġati. II. Arab sozlari va ular bilan håsilalar [Etymological dictionary of Uzbek. II. Arabic words and their derivations]. Tashkent: Universitet.
Wurm, Stefan. 1959. «Das Özbekische». Philologiae Turcicae Fundamenta, ed. Jean Deny a.o., I, 489—524. Wiesbaden: F. Steiner.
- Cite this page